голосе ее уже не было исступления, а лишь спокойствие отчаянья:
— Впрочем, не все ли равно! С тех пор я и занимаюсь этим, и между мной и дочкой моей уже легла пропасть, что разделяет рай и ад. И в порыве горя она снова исступленно воскликнула: — Радость моя, радость моя! Даже после смерти я не увижусь с тобой, моя доченька! Она была у меня такая хорошая — настоящий ангелочек. Как же это говорится в Евангелии — меня мама еще учила этому стиху, когда я сидела у нее на коленях. Давно это было. Он начинается: «Блаженны чистые…»
— «Блаженны чистые сердцем; ибо они Бога узрят».
— Да, да! Если бы мама знала, кем я стала, это разбило бы ей сердце… А бедняжке Мэри это разбило сердце. Но ведь я, кажется, хотела поговорить с тобой о ее дочери, Джем… Ты ведь знаешь Мэри Бартон, правда? — спросила она, просто чтобы собраться с мыслями.
Да, Джем, конечно, знал Мэри Бартон. А чем она была для него — об этом свидетельствовало его отчаянно бившееся сердце!
— Что-то надо было для нее сделать, а вот что — не помню! Погоди минутку! Она так похожа на мою доченьку, — заметила она, поднимая на Джема глаза, в которых блестели непролитые слезы, и ища сочувствия на его лице.
Джему было бесконечно жаль ее, но как хотелось ему, чтобы она скорее заговорила о Мэри, о поклоннике, который ей не ровня, об услуге, которую он, Джем, может ей оказать. Однако он сдержался и промолчал. Немного погодя Эстер заговорила уже гораздо спокойнее:
— Когда я вернулась в Манчестер (я не могла оставаться в Честере после смерти моей доченьки), я очень скоро отыскала вас всех. Но я и не подозревала, что моей бедной сестры уже нет в живых. Мне это просто в голову не приходило. Много вечеров бродила я около дома, где живет Джон, и старалась разузнать о них из болтовни соседей — сама я никогда ни о чем не спрашивала. Я собирала вместе обрывки того, что мне удалось узнать, шла по пятам за одними, вслушивалась в разговоры других. Много раз, дождавшись, когда полицейский уйдет с поста, я прокрадывалась к окошку и заглядывала в щелку ставен. Я видела знакомую мне комнату и в ней иногда Мэри, а иногда ее отца, засидевшихся допоздна. Так я узнала, что Мэри стала мастерицей у портнихи, и начала беспокоиться за нее: плохо, когда девушка поздним вечером возвращается домой, да еще после многих часов утомительной работы. Она тогда рада бывает любому развлечению. Но я твердо решила, что хоть сама я и грешница, а буду смотреть за Мэри и постараюсь уберечь ее от зла. Так я стала поджидать ее вечерами и, хотя она и не подозревала об этом, провожать до дому. Среди ее подружек есть одна, которая очень мне не нравится, и, я думаю, это она всему причиной. И вот Мэри стала возвращаться домой не одна. Стоило ей выйти из мастерской, как к ней подходил мужчина, и не какой-нибудь, а джентльмен. Я очень за нее беспокоилась: я видела, что она легкомысленна и ей нравится его внимание. Мне же он был очень не по душе; я заметила, что он подолгу шепчется с той шустрой мастерицей, про которую я тебе говорила. Но тут я заболела — у меня началось кровохарканье, и я не могла вмешаться. Поправлялась я медленно — видно, потому, что уж очень тревожилась за Мэри. Вышла я из больницы, вижу: все идет по-прежнему, только Мэри за это время еще больше в него влюбилась. Ах, Джем, отец ее не стал меня слушать, и теперь вся моя надежда на тебя! Ты ведь ей все равно что брат и, может, сумеешь дать ей совет и последить за ней. Да и Джон тебя послушает. Только уж очень он суровый и жестокий.
И она заплакала, вспомнив его злые слова. Но Джем не дал ей плакать.
— Кто этот щеголь, которого любит Мэри? — хриплым голосом строго спросил он. — Назови мне его!
— Это молодой Карсон, сын старика Карсона, у которого работал твой отец.
Наступило молчание, которое нарушила Эстер:
— Ах, Джем, позаботься о Мэри! Убить ее, конечно, преступление, но уж лучше ей умереть, чем жить так, как я. Ты меня слышишь, Джем?
— Да, слышу. Лучше ей умереть. Лучше нам обоим умереть. — Он произнес это, словно размышляя вслух, но тут же спохватился и уже совсем другим тоном сказал: — Можешь не сомневаться, Эстер: я сделаю для Мэри все, что будет в моих силах. Это решено. А теперь выслушай меня. Тебе опостылела жизнь, которую ты ведешь, иначе ты не говорила бы так о ней. Пойдем к нам. Пойдем к моей матери. У нас живет теперь и тетя Элис. Я сделаю все, чтобы они хорошо тебя приняли. А завтра, может, подыщу тебе какое-нибудь место, чтобы ты могла честным трудом зарабатывать себе на хлеб. Пойдем к нам.
Она ответила не сразу, и Джем уже обрадовался, решив, что сумел ее уговорить.
— Да благословит тебя Бог, Джем, за твои слова, — сказала она наконец. — Несколько лет назад ты еще мог бы меня спасти, как, я надеюсь, ты спасешь Мэри. Но сейчас слишком поздно… слишком поздно, — с глубоким отчаяньем повторила она.
Однако он не отпускал ее.
— Пойдем к нам, — настаивал он.
— Я же сказала тебе, что не могу. Не могу я снова стать порядочной женщиной, как бы я этого ни хотела. Я только опозорю всех вас. Если уж хочешь знать все до конца, — продолжала она, видя, что он собирается настаивать, — я пью. Такие, как я, все пьют — иначе не выдержишь. Только это и спасает от самоубийства. Если бы мы не пили, мы бы не вынесли воспоминаний о том, кем мы были, в сравнении с тем, кем стали. Я могу голодать и ночевать на улице, но жить без водки не могу. Ты не знаешь, какие страшные ночи я провела в тюрьме, когда все во мне горело без нее, — сказала Эстер и, вздрогнув, испуганно оглянулась, словно боясь увидеть подле себя призрак. — До того страшно смотреть на них, — возбужденно зашептала она. — Всю ночь напролет они бродят вокруг моей постели. Мама с маленькой Энни на руках (не пойму только, как они нашли друг друга) и Мэри, и все смотрят на меня грустными, строгими глазами. Ах, Джем, это так ужасно! И они никогда не останавливаются, а проходят
